https://www.facebook.com/oleg.yunakov/posts/pfbid02dea4SmGuPrdT29XkwTLYnUSMCg63MFB7BBuwsB4HKL12tFzbsCM9TAvJ4R1kcC5Vl?__cft__

Олег Юнаков, 3 июня 2026

АНДРЕЙ МЕЛЬНИК В НАЦИОНАЛЬНОМ ПАНТЕОНЕ: ПАМЯТЬ, ВОЙНА И ЦЕНА ВЫБОРА

25 мая 2026 года на Национальном военном мемориальном кладбище под Киевом прошла государственная церемония, расколовшая общественную память. Президент Владимир Зеленский, представители власти и военные провожали в последний путь останки Андрея Мельника и его жены — прах, привезённый из Люксембурга, где Мельник скончался в 1964 году. Рядом с ним легла София Федак-Мельник, сестра Ольги Коновалец, жены основателя ОУН.

Зеленский написал в Telegram, что полковник Андрей Мельник «вернулся в Украину другую: не ту, которую вынужден был оставить, а ту, о которой мечтал».
У всякой национальной мечты есть цена. И платит за неё всегда кто-то другой.

I. Архитектура забвения

Это перезахоронение — не случайный жест сентиментальности. По словам премьер-министра Свириденко, «это первый шаг в реализации инициативы Президента Украины по созданию Национального пантеона» — первое в истории страны перезахоронение такого уровня. Оно стало возможным после того, как в июне 2025 года Кабинет министров утвердил новый порядок репатриации останков выдающихся борцов за независимость.

Государство строит пантеон. Пантеон — не кладбище. Кладбище хоронит людей. Пантеон закрепляет версию истории — и объявляет её единственной. Кого государство переносит туда с почестями, того оно предлагает потомкам считать частью собственного фундамента. После Мельника Украина готовит возвращение Евгения Коновальца — полковника армии УНР, основателя и первого руководителя ОУН. Логика выстроена ясно: от Мельника — к Коновальцу, от Коновальца — к следующему. Постепенно формируется национальный нарратив, в котором определённая часть ОУН становится синонимом украинской государственности.
Но национальные пантеоны строятся не только из памяти. Они строятся и из забвения. Память — это не архив. Это суд. Цветы на гробу не стирают кровь со страниц истории.

II. Человек, которого хоронят дважды

Биография Андрея Мельника неудобна именно потому, что сопротивляется любому упрощению. Она не помещается ни в житие святого, ни в обвинительное заключение. В ней героизм и моральное крушение существуют одновременно. Герой без оговорок — это всегда упрощение, а иногда — оправдание.

Были в ней страницы, достойные уважения. Участие в борьбе за украинскую независимость 1917–1921 годов, тюремные сроки в польских тюрьмах, годы эмиграции без капитуляции перед двумя империями — советской и германской. В 1919 году молодой офицер Мельник подписывал приказы о борьбе с еврейскими погромами и требовал судить провокаторов военно-полевым судом. Нация, которой столетиями отказывали в субъектности, имеет право помнить тех, кто за неё сражался. Не всякий борец за свободу освобождает.

Антипольская деятельность побудила Мельника наладить контакт с немцами, прежде всего с абвером. О характере этого сотрудничества говорит запись в дневнике главы абвера адмирала Вильгельма Канариса от 12 сентября 1939 года, сделанная после совещания у Гитлера: адмирал должен был «позаботиться о соответствующих приготовлениях с помощью организации Мельника». Для абвера ОУН-М была не союзником, а инструментом. И Мельник согласился играть эту роль.

Эта роль нашла выражение и в прямых обращениях к Берлину. 6 июля 1941 года — через две недели после нападения Германии на СССР — Мельник направил письмо в ставку Гитлера с просьбой разрешить украинским формированиям «идти плечом к плечу с легионами Европы и нашим освободителем — германским вермахтом». Документ хранится в российском военном архиве и не является предметом исторического спора. Написан он был намеренно: мельниковцы спешили обойти бандеровцев, которые 30 июня самовольно провозгласили «Акт возрождения» во Львове. В этой борьбе за благосклонность Берлина Мельник называл Гитлера освободителем не в частном разговоре, а в официальном обращении.

Вторая половина 1941 года стала периодом активной «внешнеполитической» деятельности Мельника: он участвовал во всевозможных конференциях в Европе, организовывавшихся нацистскими пропагандистами, — наряду с такими деятелями, как «поглавник» Хорватии Павелич, лидер Словакии Тисо и лидер норвежских коллаборационистов Квислинг. Состав этого политического круга сам по себе является историческим свидетельством. Павелич организовывал геноцид сербов и евреев. Тисо депортировал словацких евреев в лагеря смерти. Квислинг стал нарицательным именем для предательства. В такой компании не оказываются случайно. Компания — это и есть выбор.

О какой Украине мечтал Мельник, когда Зеленский говорил, что тот «вернулся в Украину другую: не ту, которую вынужден был оставить, а ту, о которой мечтал»? Идеология, которой служил Мельник, не была размытой. Программа ОУН 1939 года и проект Конституции, разработанный по его заказу идеологом организации Николаем Сциборским, предусматривали тоталитарное, социалистическое, моноэтническое, корпоративное государство — по образцу Муссолини и Третьего рейха. Это была не романтическая мечта об Украине. Это был чертёж. Зеленский сказал, что Мельник вернулся в Украину своей мечты. Стоило бы уточнить, какой именно.

Апологеты Мельника противопоставляют его Бандере: мол, именно бандеровцы несут ответственность за Волынскую резню. Это разграничение удобно, но неточно: обе фракции выросли из одной идеологической почвы интегрального национализма. Раскол ОУН в 1940 году сопровождался взаимными убийствами активистов — обе фракции вели друг с другом войну не менее жестокую, чем с врагами Украины. Революционный трибунал ОУН, лояльный Андрею Мельнику, заочно приговорил Степана Бандеру и Ярослава Стецько к смертной казни и исключил их из организации. Но при всей внутренней враждебности они вышли из одной традиции и в разные периоды одинаково обслуживали Берлин. Разница между двумя крыльями была скорее тактической и личной, чем моральной.

Буковинский курень ОУН-М действовал совместно с румынскими и немецкими войсками. 5–6 июля 1941 года в Черновцах погибло около 2 000 евреев. За июль в Северной Буковине — от 10 000 до 15 000. В Галиции мельниковцы вместе с ОУН-Б участвовали в создании вспомогательной полиции. Во время Львовского погрома 30 июня — 2 июля 1941 года было убито от 4 000 до 6 000 евреев, в «Дни Петлюры» — ещё около 2 000.

И наконец — Киев.

В 1941 году мельниковцы взяли под контроль несколько городов. В Киеве им досталось местное самоуправление, вспомогательная полиция и газета «Украинское слово». Эта вспомогательная полиция участвовала в операции по массовому убийству евреев в Бабьем Яре. Среди подразделений, действовавших в Киеве осенью 1941 года, был и Буковинский курень ОУН-М, выполнявший функции оцепления, конвоирования и изъятия имущества во время расстрелов. Это была не стихийная самодеятельность низовых активистов. Представители ОУН-М системно встраивались в немецкий оккупационный аппарат — занимали должности в местных администрациях, управах, вспомогательной полиции, работавшей при Рейхскомиссариате Украины. В официальной прессе мельниковцев — в той самой газете с тиражом до 60 тысяч экземпляров «Украинское слово» — осенью 1941 года регулярно выходили статьи с жёсткой антисемитской пропагандой. Нельзя называть патриотизмом службу оккупанту, уничтожавшему страну.

Бабий Яр — не просто место. Это овраг, ставший экзаменом. Его не пересдают.

За два дня — 29 и 30 сентября 1941 года — зондеркоманда «4а» при участии украинской вспомогательной полиции расстреляла в этом овраге 33 771 человека — почти исключительно евреев, киевских семей, пришедших с узлами и детьми на «переселение». Вспомогательная полиция приказывала снимать всё с себя. Тех, кто медлил, — палками. К краю оврага гнали уже голыми. Там ждал пулемёт.

Овраг не спрашивал, кто ты. Это делали те, кто тебя к нему вёл. Впоследствии Бабий Яр поглотил и ромов, и советских военнопленных, и пациентов психиатрических больниц, и подпольщиков, и украинцев. Смерть не разбирала по национальностям — только оккупант задавал очерёдность. Когда их самостоятельная игра стала раздражать Берлин, они быстро оказались не нужны: 621 активист ОУН был убит, хотя точное место их гибели не установлено. Нацисты не делали исключений для тех, кто им служил. Это, впрочем, не меняет того, кем мельниковцы были до того, как попали в немилость.

Мельник не участвовал в расстрелах лично. В сентябре 1941 года он находился в Берлине — под домашним арестом за разногласия с Третьим рейхом по вопросу украинской государственности. Но история знает разные формы ответственности. Иногда человек стреляет. Иногда он создаёт структуру — и она стреляет за него. Разница юридическая. Не моральная. Когда в сентябре 1941 года расстрелы начались, Мельник не выпустил ни одного манифеста, призыва или приказа, осуждающего эти убийства. Ни одного слова о наказании виновных — ни тогда, ни после. Защитники часто указывают на его приказы против погромов 1919 года как доказательство человечности. Но между 1919 и 1941 годами лежали два десятилетия политической эволюции. Когда начались массовые убийства, ответом Мельника стало не сопротивление, а молчание. Перед преступлением молчание — тоже форма соучастия. Восемьдесят лет спустя молчать не стали другие.

III. Реакция тех, кто помнит

Израиль не молчал. МИД выразил сожаление по поводу государственной церемонии перезахоронения Андрея Мельника, указав на его сотрудничество с нацистской Германией и недопустимость игнорирования исторической памяти о жертвах Холокоста. Мемориальный комплекс «Яд Вашем» отдельно подчеркнул, что государственное почитание лидеров движений, сотрудничавших с нацистами, подрывает основы сохранения памяти о Шоа.

«Яд Вашем» не занимается дипломатией, выборами или текущей политикой. Его задача проще и тяжелее: хранить память о катастрофе европейского еврейства. Для института памяти такие формулировки — не дипломатический ритуал. Это всё, на что способна сдержанность, когда молчать уже нельзя.

Польская реакция оказалась политически многоуровневой. Экс-президент Лех Валенса публично снял с груди украинский флаг и заявил, что «отказывает в поддержке» Зеленскому лично — при том что народу Украины помогать продолжит. Президент Навроцкий поднял вопрос о лишении Зеленского высшей государственной награды Польши; МИД заявил о необходимости обсудить героизацию УПА на дипломатическом уровне. Бывший посол Цихоцкий вернул украинскую награду — молча, без деклараций.

История, однако, получила продолжение, которое говорит больше, чем сама церемония. «Миротворец» внёс в базу «лиц, враждебных Украине» Дани Даяна, председателя «Яд Вашем», чьей единственной провинностью стала критика перезахоронения. Возник перевёрнутый моральный порядок: объектом осуждения оказался не коллаборационизм, а напоминание о нём. Человека, чья профессия — хранить память о шести миллионах убитых, — объявили врагом за то, что он осмелился сказать правду. После такого шага место для добросовестных интерпретаций исчезло. Глава ОУН Богдан Червак назвал заявления израильского МИДа провокацией и потребовал извинений перед Украиной.

Сам по себе спор о прошлом не удивителен. Гораздо показательнее другое: объектом возмущения всё чаще становится не сотрудничество с нацистами, а напоминание о нём. Именно здесь начинается вопрос о том, что такое война с памятью — и чем она отличается от самой памяти.

IV. Зеркало войны

Украинская сторона апеллирует к контексту — и у этого контекста есть своя логика. Война — плохой редактор истории. Она вычёркивает неудобное и подчёркивает нужное. Так устроена не только украинская память — так устроена любая память, которой угрожают.

Для многих украинцев Мельник — прежде всего человек, который боролся за независимость тогда, когда сама идея независимой Украины казалась обречённой. В воюющей стране эта часть биографии неизбежно выходит на первый план. Историческая память не бывает нейтральной. Она выбирает прошлое, которое помогает выжить настоящему. Когда государство ищет предков для нынешней войны, оно смотрит не на то, каким был человек целиком, а на то, какую роль он может сыграть в сегодняшнем рассказе о нации. Вопрос не в том, почему Украина ищет героев сопротивления. Вопрос в том, где проходит граница между памятью о борьбе и оправданием тех, кто убивал евреев и поляков за их национальность.

Зеленский анонсировал продолжение: возвращение тех, кого объединяли вера в Украину и готовность за неё сражаться.

Это понятно в условиях войны. Нация, которая сегодня хоронит своих солдат тысячами — и кладёт их туда же, рядом с Мельником, — ищет в истории зеркало собственной стойкости. Вот почему прошлое становится таким соблазнительным: в нём ищут не только ответы, но и родословную для нынешней борьбы. Борьба за независимость — это не абстракция для людей, чьи города разрушены. Пантеон открылся не героем нынешней войны. Первым в нём лежит человек, умерший в 1964 году в Люксембурге.

Впрочем, из Люксембурга привезли не всех. Тёща Мельника — похороненная там первой, ещё в 1954 году, — осталась на том же кладбище. Украинское государство не оплатило дальнейшее содержание её могилы. Государство берёт из прошлого то, что нужно для пантеона. Остальное остаётся там, где лежало.

Но выбор символов имеет особое значение. Израиль, как никакая другая страна, знает, что значит бороться за право называть своих героев. Израиль знает, что значит, когда посторонние объясняют тебе твою историю с холодной уверенностью и политическим удобством. Именно так звучит украинский нарратив в израильской прессе — и в этой логике есть правда.

Но есть разница между признанием сложности человека и государственным апофеозом. Между «помним и изучаем» и «хороним с воинскими почестями рядом с павшими в нынешней войне».

«Очень символично, что наши украинские герои сегодняшние, которые вырвали Украину из российских рук в полномасштабной войне, навсегда будут покоиться рядом с украинцами из предыдущих поколений», — заявил президент. Символизм был не только в словах. Во время церемонии президент преклонил колено перед могилой Мельника — жест, которым обычно отдают высшую дань уважения павшим героям.

Это и есть самое тревожное в церемонии. Тревожит не Мельник в украинской земле — тревожит Мельник, уравненный с теми, кто сегодня умирает за страну, не запятнавшую себя соучастием в массовых убийствах. Молодые солдаты в соседних могилах не выбирали соседей. И не знали, что последний раз Мельник ступал на украинскую землю за восемьдесят с лишним лет до этого дня. Церемония неизбежно создаёт иерархию памяти: одни входят в национальный пантеон, другие — убитые в Бабьем Яру — остаются за его пределами. Особую драматичность ситуации придаёт то, что это решение принимал президент, семья которого напрямую связана с историей еврейского народа Восточной Европы. Страна, которая сегодня требует от мира сочувствия, памяти и моральной ясности, одновременно торжественно возводит на пьедестал тех, чья история неотделима от идеологии национальной ненависти. За это тоже есть цена.

V. Цена пантеона

Национальный пантеон — это не место хранения прошлого. Это политическое высказывание о будущем: о том, кто такие «мы». Украина, строящая такой пантеон в разгар экзистенциальной войны, сталкивается с соблазном, который известен многим нациям: объединить всех, кто боролся «против», в единую героическую традицию — невзирая на то, как именно они боролись и кто погиб на их пути.

Параллель напрашивается сама собой. В 2005 году Путин перезахоронил Деникина — белого генерала, чьи войска тоже отметились убийством евреев в ходе погромов. Но даже эта параллель оказывается неудобной для защитников Мельника: Деникин категорически отказался сотрудничать с Гитлером. Судьба евреев волновала его преимущественно как репутационный вопрос перед западными союзниками — не как человеческая трагедия, — однако он требовал смертной казни для погромщиков. Волновала ли судьба евреев Мельника — документы молчат. Его организация в это время отвечала за него. Она публиковала антисемитскую пропаганду — тиражом в 60 тысяч экземпляров, — а сам он не проронил ни слова.

Этот соблазн — объединить всех борцов «против» — понятен. Он опасен.

Потому что 33 771 человек — это не абстрактная «историческая сложность». Это дети, которые не успели вырасти. Это старики, которых вели к оврагу. Это врачи, портные, учителя. Члены ОУН принимали участие в депортации и массовых убийствах евреев и поляков. Структура, которую возглавлял Мельник, была частью этой машины — не маргинально, не случайно, а институционально.

Зеленский назвал Мельника «выдающимся украинцем» и пообещал продолжить возвращение подобных фигур на родину. Перезахоронение оказалось не отдельным решением, а частью направленной политики. В тот же период президент присвоил отдельному центру специальных операций ВСУ почётное наименование «имени Героев УПА».
Государство вписывает эти символы в себя — в армию и в камень. Это уже не история. Это политика.

Президент Украины — потомок евреев. Его предки жили в тех местах, где орудовали нацисты и их пособники. Среди людей, которых вели к оврагу осенью 1941 года, могли оказаться люди с такой же семейной историей. Он похоронил с государственными почестями человека, чья структура вела тех людей к расстрельному оврагу. Это не обвинение Зеленскому лично. История редко предлагает такие зеркала. Обычно они разбиваются раньше, чем кто-то успевает в них посмотреть. Это трагедия выбора — и именно такой выбор делает государственный спектакль из этих похорон особенно невыносимым. Власть могла подчеркнуть противоречивость этой фигуры. Вместо этого она подчеркнула её героизацию.

Украина вправе помнить своих борцов за независимость. Но память и прославление — не одно и то же. Она вправе возвращать прах тех, кто умер в эмиграции. Но «возвращение» не обязано быть апофеозом. Сложный человек заслуживает сложного памятника — не мавзолея, а честного разговора о том, что он сделал и чего не сделал, кому служил и кого предал.

Государственные церемонии с президентом, духовенством и воинскими почестями — это не честный разговор. Это закрытый вопрос.

А закрытый вопрос о Бабьем Яре — это оскорбление мёртвых. Всех мёртвых. Включая тех, кто сегодня ложится рядом с Мельником в киевскую землю и, в отличие от него, не имел отношения к убийствам евреев.

Пантеон — это выбор: кого и как помнить. Украина, борющаяся сегодня за своё существование, заслуживает пантеона, который будет объединять, а не оправдываться. Страна, рождающая новых героев каждый день, не нуждается в том, чтобы закрывать глаза на старые преступления ради старых символов.

Пантеон нужен не мёртвым. Пантеон нужен живым. Именно поэтому вопрос о том, кого туда кладут, никогда не бывает вопросом только прошлого.

Нации редко гибнут от избытка памяти. Чаще они расплачиваются за то, что выбрали не помнить. И всегда — чужой ценой.

Олег Юнаков