Найдорф М.И.
ОБ ИНСТИТУТЕ ВСЕОБЩИХ ТАЙНЫХ И РАВНЫХ ВЫБОРОВ В МАССОВОМ ОБЩЕСТВЕ (Лекция. Одесса, 12.11.2015)

Есть в моём опыте такой случай. Я когда-то готовил одну лекцию, она касалась — может быть, вы даже и не слышали — в своё время знаменитого на весь мир пианиста, который родом из Одессы и здесь стартовое образование получил. Зовут его, звали его Эмиль Григорьевич Гилельс. Сейчас фестиваль Гилельса бывает. Это была такая мировая величина, которую любой образованный иностранец знал. Сейчас времена меняются, вы не знаете — это неважно.

И в то время, когда я работал над этой темой, я увидел несколько документальных фильмов, где рассказывается о нём. Ну, само собой, когда фильм начинается, авторы хотят сразу сообщить публике, зрителям, что они говорят о знаменитом человеке, что о нём стоит говорить. И я обратил внимание на то, что аргументы в двух фильмах совершенно разные.

Вы сейчас поймёте, быстро среагируете. В одном фильме сразу же рассказывают вот какую историю. Был такой великий русский композитор, пианист Сергей Васильевич Рахманинов. Может быть, это имя вам известно, а может быть, и нет, не знаю. Он прожил полжизни в Америке после русской революции — уехал, сначала в Швейцарию и так далее, ну а в конце концов полжизни прожил в Америке. И он по радио услышал выступление Гилельса. И был настолько восхищён им, что переадресовал медаль — такую большую юбилейную медаль, которую ему вручили за его колоссальные творческие успехи, а к медали прилагается диплом, это обычная вещь, — он зачеркнул на нём своё имя и написал сверху «Эмиль Гилельс». Это стало известно журналистам.

Авторы фильма хотели этим показать, что Гилельс был выдающийся музыкант: видите, Рахманинов и тот оценил его вот как здорово.

Второй фильм начинался совершенно другими кадрами. Кадры гастролей Гилельса в разных странах. Снята хроника в залах, где он заканчивает играть, и народ там аплодирует, встаёт в восторге. И говорят: тысячи зрителей в разных странах мира приветствовали его, были в восторге от его игры.

Вы видите, что оба аргумента очевидны, да? А стратегически они разные. Как вы думаете, какой из этих аргументов сильнее — первый, экспертный, или второй, так сказать, массовый успех?

Что народ думает, помалкивает вежливо? Мне тут вежливость не нужна в этом смысле. Как вы чувствуете, на ваш вкус, какой из этих фильмов? Вы думаете, что экспертный? Мне из зала отвечают: поступает-то он экспертно, но хотелось бы, чтобы был массовым. Я не совсем понимаю. Вам кажется, что первый фильм аргументирует сильнее или второй? Какой аргумент сильнее? Пусть будет первый. Первый, да? Ну, пусть будет экспертный.

Ну вот, значит, мы имеем два способа аргументировать. Один происходит от экспертного суждения, второй — от количества. Оба раза мы о чём говорим? О признании успеха. Вот слово «успех» тут ключевое. И надо бы нам догадаться, в каком смысле мы его употребляем.

Я сейчас думаю, что под успехом надо понимать… Это спорное моё мнение, возможно, вы его иначе будете трактовать. Успех для самого человека — это одно дело. Но если мы говорим про успех со стороны, про другого, то мы будем иметь в виду влиятельность этого человека на окружающий мир. Успех — это фиксация того, что человек как-то повлиял на окружающий мир. Чем повлиял? Ну, всяким. Открытиями своими. Или изобрёл какой-то планер, который может без мотора. Или вакцину какую-то. Или построил какой-то невероятный дом. Но в любом случае, если не говорить о личном успехе, а иметь в виду успех кого-то, то мне так представляется, что в этом случае успех — это влиятельность.

И опять же, можно зайти с другой стороны. Вот только что, месяц назад, объявлены нобелевские лауреаты. Это успех или не успех? Для них — да. А я имею в виду для жителей Соединённых Штатов, Франции или Украины. По идее, успех. Но вы знаете их фамилии? А что общество, вы признаёте? Понимаете, получается, мы живём в странном мире. Имя футболиста или же поп-звезды слетает с уст. Или какой-то популярной группы. Причём эта группа не обязательно должна быть из тех, которые известны по 20–30 лет — такие тоже есть. А есть те, которые через два года вообще слетают, и о них забывают. Но они успешны, потому что они влияют на большое количество людей. И эти люди в данный момент от них в восторге.

А кстати, насчёт музыки. Этим летом был один из самых знаменитых мировых конкурсов — конкурс имени Чайковского в Москве. Там тоже были лауреаты. Я не очень уверен, что здесь многие знают их имена. Значит, получается так: успех в нашем мире всё-таки в значительной мере связан с количеством людей, которые о нём осведомлены. Мы каким-то образом мерим успех всё-таки количеством.

Посмотрите: когда мы говорим об успешной фирме, мы что говорим? О количестве продаж. Когда говорим об успешной деятельности человека — он оказывает финансовые услуги — смотрим сумму денег, количество клиентов, количество сделок, которые он производит. Я уже не говорю о медиаобразах, потому что успех какой-нибудь медиафигуры тоже связан с количеством зрителей. Причём это количество фиксируется. Если вы помните, телевидение только и делает, что считает рейтинги. Количество, не качество и не экспертные оценки. Наоборот, для того чтобы получить количество, часто снижают качество. Эксперты просто могут закрыть глаза и уши, но телевидение делает своё дело.

Я только что где-то наткнулся на жалобы или констатации — мне трудно сказать. но кто-то из круга СМИ говорит: “Что делают наши редакторы? Нам нужно добиться большей аудитории, чтобы наши тексты (или файлы) прочло как можно большее количество людей, набрало как можно больше лайков. Шире охват аудитории”. Или редактор говорит автору, который принёс статью: а кто будет это читать?

Я хочу обратить ваше внимание: общество, которое считает, которое количеством измеряет эффективность. Количеством, а не качеством. Вот это самое общество количества. Можно так сказать — “общество количества”. Общество, где количество решает, где оно главное мерило.

Я назову это общество массовым обществом. Пока просто так, словом. Попытаюсь потом чуть-чуть объяснить. Что такое массовое общество? Массовое общество — это такое общество, где то, что эффективно, то, что приносит успех,… я на всякий случай перепрятал это слово, потому что в нём есть некая психологическая составляющая, гордость какая-то... То, что приносит успех, — оно должно быть массовым. Как хотите: финансовый успех, популярность. Что бы вы ни делали, если вы говорите об успехе, то это успех большой, общий, зависящий от количества.

Что это общество ценит больше всего? Оно приветствует того, кто умеет собрать как можно большую аудиторию, как можно большее число покупателей, как можно большее число избирателей, как можно большее число жертвователей. В общем, чего угодно. Это общество хочет быть обществом равных. Потому что те, кто будет в этом большом числе, они в чём-то должны быть равны. Поэтому сегодняшнее понятие демократии — когда говорят про демократическое общество, — это очень специфическая демократия. Я бы её назвал массовой демократией.

Мы сейчас подробнее об этом поговорим. Но чтобы понять, о чём идёт речь, я бы хотел противопоставить массовую демократию предыдущим формам социальности. Например, была когда-то сословная система. Сословная система предполагала определённое равенство в разных сословиях. Феодалы — у них суд был свой, аристократический. Феодал не мог судить крестьянина, а феодалы обращались к феодальному же суду. У них был свой слой, и они были равны в своём сословии. Бюргеры в своём сословии, крестьяне в своём, рыцари в своём. Было сословное равенство. Было сословие тех, которые вообще не участвовали в производстве никак, но зато были обязаны участвовать, скажем, в войне. Так называемый налог кровью. Если государство ведёт войну, они идут на войну. Вот это вот аристократы, кстати, которым все завидуют, но они первые вылетали во время войн тех времён, там, XVII-XVIII вв.

Были времена, когда равенство понималось как равенство классовое. Классы — это категория, которая появилась уже в XIX веке. Ну, что такое классы? Классы — это большие группы населения, которые признаются равными по в каким-то очень важным общим критериям. Например, критерий: обладают они средствами производства или не обладают? Что такое средства производства? Я вам сейчас объясню, чтобы мы не задерживались, поскольку я употребил этот термин — должен объяснить. Вот вы пришли с базара, принесли кусок мяса. А у меня есть мясорубка. Без моей мясорубки вы не сделаете котлеты. Но поскольку мясорубка моя, то я возьму денег за то, что вы ею пользуетесь, или найму работника, который для вас и многих других этой мясорубкой делает фарш. А поскольку мясорубка моя, то деньги будут попадать ко мне. Я, конечно, работнику что-то заплачу, но я контролирую процесс.

Вот в XIX веке полагали так, что те, кто обладает этими мясорубками (а вы понимаете, что “мясорубки” — это станки, это транспорт, это всё что угодно), они имеют, как это сказать, неоправданную выгоду, потому что они имеют вещи, с помощью которых, если приложить к ним людей, можно сделать другие вещи и продать их. С помощью мясорубки можно нанять человека, чтобы он крутил фарш, а фарш можно продать по своей цене. И таким образом, от того что я владею мясорубкой, я оказываюсь в особом положении. Вот, собственно, классы. Те, которые не имеют мясорубки, и те, которые имеют мясорубки. Вот вам два варианта.

Значит, общества были разделены. И это разделение общества в XIX веке, к концу XIX века, стало восприниматься как неестественное, неправильное, ненормальное. И в начале XX века укрепилась мысль о том, что справедливое общество — это общество, в котором все равны. Прямо говорится о гомогенном. Вы знаете, что такое гомогенное? Тщательно перемешанное. Гомогенное общество. Вот, массовое общество — это общество гомогенное, несмотря на все наши различия. А сейчас мы попробуем понять, каким образом в нашем обществе получается эта гомогенность.

Давайте представим себе, что в нашем обществе имеется большое число людей, настроенных националистически. Это не так трудно представить, да. Ну, я сейчас просто пример привожу, я не собираюсь судить. Как все культурологи, я не назначен ни судьёй, ни священником. Мне совершенно не нужно морализировать, это не моя специальность, пусть другие этим занимаются. Моё дело — просто смотреть, как это устроено.

Представим себе таких людей. Понятно, что среди людей, настроенных националистически, есть очень разные люди. Это могут быть рабочие, это могут быть футболисты, это могут быть профессора университетов, певцы, кто угодно. Но когда мы говорим, что данный человек настроен националистически, мы говорим о некой общности. И всех людей этой общности объединяет только одно свойство. Все остальные свойства как бы не считаются, элиминируются, исчезают. Получается гомогенная среда. Среда равных, но по одному признаку.

Теперь движемся дальше. Допустим, часть людей верит в социалистические идеалы. Социалистические идеалы — это такие идеалы, что не должно быть людей, которые владеют мясорубками. Должны быть люди, которые работают с помощью мясорубок. А все мясорубки должны принадлежать одному субъекту — государству. Государство не обманет, государство ко всем относится как отец, ко всем равно. И они говорят: покончить с частной собственностью на мясорубки. Отдать все мясорубки государству, а тех, кто сопротивляется, выгнать или расстрелять. Вы же помните, что было в революцию 1917 года. Так все станут как братья, потому что они все не будут иметь мясорубок, и все должны будут работать только с помощью государственных мясорубок. Вот вам, пожалуйста, опять группа людей. А среди этих людей могут быть художники, бухгалтеры, офицеры и т. д., которые все не владеют основными инструментами своего труда. Такой взгляд на справедливость. И опять получается, что личные свойства и особенности социального положения тех, кого объединяет это убеждение абсолютно неинтересны. Элиминированы. Остаётся только одно. Они имеют один признак общности — а именно их взгляд на то, как должно быть справедливо устроено государство. Допустим, это - «социалисты».

Это, конечно, ещё не всё. Я вам приведу ещё парочку примеров. Представьте себе общество разного рода потребителей. Мне трудно за вами угнаться, вы мне подскажете, какие модные фирмы сейчас, хотя бы одну. Торговые эти марки, или как они сейчас называются... Бренды, да. Одно и то же, но получает разные названия. Какой сейчас бренд такой, за который вы готовы были бы заплатить больше — только чтобы у вас была эта марочка? Неподдельная, настоящая, не китайская фальшивка. Apple? Ну, вот видите, я так думал, какой-нибудь спортивный, кроссовки. Но, видите, Apple.

Вы понимаете: люди занимаются разной работой, у них разное образование, всё разное. Пол, семейное положение разное. То есть все социологические признаки, как мы обычно людей описываем: женщина, средних лет, с высшим образованием. Понимаете, да? Значит, всё это не имеет ни малейшего значения. А возникает большая масса людей, которые хотят обладать вот этим предметом. Все остальные их свойства как бы исчезают из рассмотрения. Элиминируются.

Хотите ещё таких примеров? Я бы мог привести. Протестные движения. Мы протестуем против охоты на китов. Представляете себе, да? Может, для вас это не очень актуально, но на Западе — да. И толпы людей пойдут на демонстрацию. И на этой демонстрации будет учительница, владелец обувного магазина, опять же преподаватели вуза будут везде, профессора будут везде, потому что они всегда левые, и со студентами, и всё такое. И опять же, все они объединены только одним: что китов нельзя, на них нельзя охотиться. Понятно, да? Огромное количество возникает общностей, которые объединены одним признаком. Целью, ради которой они все собираются.

Мы живём в таком обществе, которое всё время лепит эти общности. Один человек может выбрать одну общность или другую. Может принадлежать сразу двум или трём таким общностям. Но! Обратите внимание: для участия в этой общности не нужна регистрация. Зато нужна добровольность. И все эти общности существуют не на века — не так, как там существовала аристократия 300 лет. А вот пока не решён вопрос. Как только правительство или международная организация примут решение не стрелять пушного зверя, то эти дамочки не станут выходить в витрины. На меня это производит большое впечатление. Они снимают свою обычную одежду и надевают на себя немножко меха. Но поскольку это дамочки высокого класса и стоят в витрине, то никто не осуждает, что они таким образом демонстрируют защиту животного меха: что надо перейти на искусственный мех. Они хотят этого. Но как только правительство приняло соответствующее решение, им уже придётся искать другой повод, чтобы себя демонстрировать, потому что это их главное занятие.

Значит, обратите внимание — три признака. Добровольность. Никто никого не может заставить участвовать во всех этих движениях, которые я сейчас описал; их можно придумать ещё сотни. Анонимность. Потому что для того, чтобы вступить в них, не требуется никаких разрешений, не надо писать заявление, предъявлять паспорт — ничего не требуется. Могут быть совершенно другие вещи. В защиту каких-то угнетённых. Вы понимаете, этот список безмерный. Просто безмерный. Против атомных электростанций хотите? Пожалуйста. Или наоборот — за запрет тепловых электростанций, потому что они повышают уровень углекислого газа в атмосфере. Можно за что угодно. Но везде принцип один и тот же. Человек отождествляет себя в этом мире как свободный человек, вступая в эти общности на условиях: А — добровольности, Б — анонимности, В — временности. Запомнили три критерия.

Теперь посмотрим, наконец, на выборы, которые мы с вами тут имели в виду с самого начала. Давайте смотреть на выборы. Что такое выборы? Выборы начинаются с того, что людей приглашают проголосовать за такого-то или такого-то человека. Является ли участие в выборах добровольным? Безусловно, добровольным. Хочешь участвовать? Да, не во всех странах. Исключения не должны нас спутать, потому что из более чем сотни стран исключения известны, может быть, в пяти. Например, Италия и ещё несколько таких стран. Я не думаю, что они радикально меняют суть дела эти исключения. В большей части случаев человек вступает в избирательный процесс добровольно.

Второй момент. И тут тоже кажется, что он, когда голосует, он регистрируется. Ему присылают приглашения, проверяют его в списках. Но важно другое. В тот момент, когда индивид совершает акт голосования, он становится никем. Потому что то, что вы бросаете в урну для голосования, уже никакого вашего имени не имеет. И в какую кучку попадёт ваш бюллетень — это ваша свободная воля. Их же потом раскладывают на столе, на кучки. Вы знаете об этом, да? Вы решаете, в какую кучку этот бюллетень ляжет потом. Ну, я имею в виду честные выборы и всё такое прочее, в идеальной ситуации. Значит, мы имеем добровольность. И мы имеем анонимность, несмотря на регистрацию. И мы имеем временность. Потому что, когда выборы заканчиваются, всё это — рекламу — срывают со стенок. И вы больше не избиратель. Всё. Ваше мнение… вы вышли из этого процесса.

Вы видите, странным образом в избирательной кампании действуют так же, как действуют продавцы кроссовок. Они выбрасывают некий товар. То есть предлагают некоторую цель. Цель — это приобрести кроссовки, вот те самые. А дальше начинается некое одно и то же действие не договорившихся между собой людей, анонимно совершенно. Каждый сам по себе пришёл в этот магазин. Конечно, каждый делает этот выбор сам. Покупает эти кроссовки. Потому, что “девочки у нас там носят — я тоже хочу”. Но я хочу совершенно индивидуально, меня никто не заставляет. Никто не требует, не заставляет, не говорит «купи это, купи это». Абсолютно добровольный выбор. И он воспринимается человеком как совершенно собственный, индивидуальный. Единственный в своём роде. Потому что, она проснулась сегодня утром и решила, что сегодня пойду и куплю себе эти кроссовки.

Но если вы спросите бухгалтера той фирмы, которая торгует этими кроссовками, она вам скажет, что сегодня этих продаж было на 100 тысяч. То есть фактически бухгалтер видит массу людей, которые между собой не знакомы. И это обычный случай, здесь ничего оригинального. Может быть, вы обратили внимание — есть такая огромная международная телекорпорация CNN. У неё есть девиз, он иногда появляется на экране. Я его прочёл в оригинале, я вам скажу. Be the first to know. И действительно, человек, который сидит у телевизора, ему передают новости, и он уверен, что он первый это узнал. Но в корпорации знают, какое количество телевизоров в этот момент включено одновременно и сколько таких the first в тот момент существует.

Есть некое странное противоречие между массовой формой, которую принимает всё имеющее эффект, значение в этом обществе, — и субъективным представлением об этом обществе. Странное. Потому что мы уверены, что мы действуем от своего имени самостоятельно, в каждом таком случае. И вместе с тем на самом деле мы участвуем в огромных массах людей. Надо это понимать. Я это говорю только потому, что, по сути дела, в избирательной кампании кандидаты стараются сделать ровно то же самое, что производители кроссовок. Они хотят продать свой товар как можно большему количеству людей. И для этого они создают массу покупателей в одном случае и избирателей в другом случае. Нам надо понимать, что эта избирательная система в точности соответствует способу организации современных обществ, которые нужно называть массовыми обществами.

Теперь немножко об истории вопроса. Мы редко задаёмся вопросом: а когда, собственно, возникло то, что мы сегодня… Я говорил — добровольное, анонимное и временное. А выборы называются у нас всеобщие, равные и тайные. Что такое всеобщие, равные и тайные, вы уже видите, да? Но мы сейчас к этому вернёмся.

Я не знаю работы, которая была бы целиком посвящена этому вопросу. Наверное, она где-то есть, но мне она не попадалась. Я её искал, поверхностно, правда, но не нашёл. О чём идёт речь? Такие выборы, как сейчас — всеобщие, равные и тайные, — появились сравнительно недавно. Нам они кажутся настолько естественными, как будто они были от века. Но это потому, что они соответствуют природе современного общества. Но эта форма выборов формировалась постепенно.

Самая последовательная трансформация была, конечно, у британской системы. Первые общие выборы в парламент произошли в 1801 году в Англии — ну, вот парламент страны, которая называлась Объединённое королевство Британии и Ирландии. Там выборы, можете себе представить, чтобы они были всеобщие? Нет, конечно. Чтобы они были тайные? Это вообще непонятно, зачем нужны тайные выборы. Люди приходят — их немного — и говорят: я считаю, что вот этот должен быть депутатом парламента, это моё мнение, и я вам скажу, почему. Понимаете, аристократам английским и крупным, богатым людям, которые платят большой налог и имеют право избирать, им это странно, им смешно. Тайные — как это вообще тайные? Он имеет мнение, он его высказывает.

Вы понимаете, парадокс заключается в том, что то, что нам сейчас кажется абсолютно логичным, разумным, привычным, как будто это было в веках, — в действительности совершенно новая штука. Просто новая. И чтобы посмотреть, насколько она была новой, я напомню вам ещё несколько дат.

Значит, англичане последовательно меняют порядок, у них там акт о выборах принимается с какой-то периодичностью. Смотрите: из 20 миллионов британцев голосовало всего 160 тысяч человек — это в 1815 году. В 1867 году количество избирателей увеличилось, их стало 4,5 миллиона, при этом население Британии тоже выросло. Что значит увеличилось, за счёт чего увеличивается количество этих самых избирателей? За счёт снижения ценза. Ценз — это индекс вашего богатства, которое позволяет вам, с точки зрения общества, быть сознательным избирателем. Богатство определяется налогом, который вы платите, имуществом, которым вы имеете, недвижимостью. Если у вас его больше ценза — значит, вы голосуете; если меньше — значит, у вас нет личного интереса делать всем хорошо. О том, чтобы это было тайно, вообще никому в голову не приходит.

Более того, в какой-то момент в Англии, в середине XIX века, вводится ещё множественное голосование. То есть один человек может иметь больше голосов, чем один, потому что он голосует по месту жительства и в том месте, где у него есть собственность. Весь вопрос заключается в том, что человек, который обладает собственностью, будет голосовать так, чтобы эта собственность умножалась.

Вот наши граждане сейчас проголосовали таким образом, при котором цена их недвижимости в Одессе будет в перспективе падать. Потому что если центр Одессы будет застроен этими большими домами, она перестанет быть туристическим объектом, потеряет свою культурную привлекательность. Она будет современным городом, но она перестанет быть Одессой в том смысле, в каком мы привыкли понимать её, как специфическую городскую среду. Но граждане проголосовали так, и надо уважать их выбор. Почему они так проголосовали — это другой вопрос. Надо их уважать, потому что таковы правила игры. Мы договорились: идём на выборы, уважаем любой результат. Проголосовали за этих — значит нынешнее городское правительство имеет право осуществлять свою стратегию, а если не нравится другим — это ваши проблемы. Вот он доверие получил, значит, всё. Те, кто голосовал, не подумали о последствиях своего решения, поскольку у них нет чувства заботы о собственности.. В других странах домовладелец рассуждает так: мой дом стоит столько-то, а если я сейчас впущу сюда этих самых… мой дом станет стоить меньше. — я, пожалуй, что-нибудь такое сделаю, чтобы этого не произошло. Я говорю просто о конкретных случаях.

Смотрим дальше. С 1918 по 1928 год происходит несколько изменений в законодательстве Англии. И обратите внимание: номер один — в 1918 году, после Первой мировой войны, избирательное право получают не только мужчины, но и женщины. Но женщины — замужние и достигшие 30-летнего возраста. Потому что молодые девушки считаются недостаточно серьёзными для того, чтобы участвовать в решении государственных вопросов. Ну, вы сами видите, посмотрите на наших студенток: они говорят — меня это не интересует, меня это не касается, пусть они там голосуют за кого хотят, это не моё. И они по-своему правы, у них есть свои проблемы, которые взрослым дядям и тётям уже не понять, и у них как раз они стоят на повестке дня.

Теперь, ещё там определённый доход должен был быть, и проживание на одном и том же месте. Потому что если человек только прибыл, он не может решать проблемы города, он не в курсе дела, он должен прожить там хотя бы полгода. И это записывается. Теперь, в 1928 году, возраст мужчин и женщин определяется в 21 год, они уже сравниваются. И в 1948 году отменяется право множественности голосов, о котором я вам говорил. И, наконец, в 1969 году возраст голосующих опускается до 18 лет.

Вот вы видите шаг за шагом, что происходит. Происходит увеличение круга людей, допущенных к голосованию, имеющих право голосовать. И вместе с тем происходит уравнение всех, вообще уже всех. Раньше богатые считались более ответственными, раньше взрослые считались более ответственными — им поручалось решать судьбу, ближайшую судьбу общества, государства. Теперь считается, что все одинаково компетентны. И поскольку это анонимно, то в двух кабинках в два ящика для бюллетеней бросают: в один — студент, а в другой — его профессор. А эти листочки совершенно одинаковые. И два голоса абсолютно одинаковые. Вы понимаете, да? То есть достигнуто то, что называется гомогенностью. Современное представление о демократии опирается на чувство гомогенности. Все равны? Ну, равны. Что, так прямо все? Да, все. Но для того чтобы все были равны, нужно все различия элиминировать. Мы уже говорили сегодня об этом. Нужно всё свести к абстракции “один человек — один голос”. То есть к абстракции математической единицы. Посчитали головы. Головам предложили альтернативы. Простейшие. Туда кучка, сюда кучка и сюда кучка. И таким образом общество себе представляется гомогенным. Как мы говорили в случае борьбы против охоты на китов, помните? Разные люди, но они имеют общую цель, а их индивидуальные различия тут не имеют значения. И у них есть добровольность, у них есть анонимность и них есть общность — пока цель впереди. И здесь то же самое.

Моя задача сейчас — показать вам, что выборы стопроцентно подходят под систему общества, в котором мы живём. Они фактически эксплуатируют, или используют, или применяют технологии массового движения, которые сегодня являются основным способом вообще социальности. Единственная живая, актуальная форма социальности — это массовые движения. У нас говорят «движ». Может, вы слышали такой сленг.

Конечно, прежде чем образовалась всеобщая система, о которой я сейчас говорил, — этого всеобщего, тайного, равного голосования, — были дискуссии. Франсуа Гизо — это был такой крупный политик во Франции середины XIX века. Он прямо говорил, что имеются гражданские права, которые применимы ко всем гражданам. Например, свобода совести. Могу молиться этому богу, могу этому богу. Хочу — в эту церковь, а хочу – в ту. Но он утверждал, что через выборы низшие классы вполне могут дестабилизировать общество, коренным образом перераспределить собственность и привести находчивых народных вождей, демагогов, к власти. Вот чего он боялся. Поэтому он говорил: не надо низшие классы, они безответственные, они не разбираются, они не в курсе, они не знают, как надо. Оставили без права голоса. Пусть будут только капиталисты, которые образованы и которые знают, чего хотят для общего блага.

То же самое касается мужского голосования. Я вам скажу, какой ещё смысл в преимущественно мужском голосовании. Так же, как и англичане, европейцы в первой половине XIX века ещё имели в виду “хаусхолдеров». Хаусхолдеры — это те, кто владеет домом, хозяйством. Голос — это голос не человека, как мы сейчас привыкли, а голос хозяйства. Если женщина овдовела до этого 30-летнего возраста, то она становится хаусхолдером. И в этом смысле она получает мужские права. Вообще статус вдов — это особенный статус во все времена. Но здесь, относительно вопроса, который мы с вами обсуждаем, всё понятно. Есть хозяйство, главой хозяйства является женщина — значит, она имеет избирательное право.

Открытое и закрытое, тайное голосование. Между прочим, Робеспьер, сторонник открытой подачи голосов, выступает в Конвенте и говорит: гласность — опора добродетели, охрана правды, гроза преступления, бич для интриги. Предоставьте преступникам и рабам пользоваться мраком и тайным голосованием. Свободные люди хотят, чтобы народ был свидетелем выражаемых ими мыслей. Такой метод способствует образованию граждан и республиканских добродетелей. Такой метод подходит народу, недавно завоевавшему свою свободу, ведущему борьбу за её защиту. Когда этот метод перестаёт нравиться народу, то нет больше республики. Это говорит сторонник открытого голосования.

Но жизнь идёт в другом направлении - в сторону тайного голосования. Когда была создана Германское государство в 1870 году, то Бисмарк, канцлер тогдашней Германии, вводит всеобщее мужское избирательное право. То же самое происходит во Франции в 1871 году, после франко-прусской войны. Но, между прочим, французы ввели женское голосование после Второй мировой войны. Боюсь наврать с точной датой — я давно об этом читал.

Резюмирую в этой части. Общая тенденция такова, что там, где осознаётся природа общества как массовая — то, о чём я сейчас говорил, — там складывается система всеобщего тайного голосования. А рубежом в этом смысле является Первая мировая война, которая просто всем продемонстрировала, что мы живём в массовом обществе. Первая мировая война была по-настоящему массовая. Вы знаете, это война, которая была в 1914–18 годах. В частности, потому что на фронт отправились все. Не только профессиональные солдаты, не только крестьяне, как раньше, не только рабочие, но и вся интеллигенция отправилась на фронт. За четыре года все понадобились. Затянуло в эту воронку всех. Это была настоящая массовая война. Все эти европейские общества — участники войны — стали массовыми обществами. И они осознали это. В том числе, кстати, большевики тоже ввели это самое голосование. Правда, тайным оно стало только в 1936 году, когда ввели так называемую Сталинскую Конституцию, — до этого было открытое голосование. Спор тайного с открытым, вы понимаете, он существует.

Вот, собственно, это почти всё, что я хотел вам сказать. Я сейчас расскажу только об одной вещи, которая мне тоже кажется важной, чтобы завершить этот разговор. Ещё раз, так как мы уже говорили об этом. Голосуют частно, каждые отдельные люди. И каждый может думать о себе всё что угодно — о своей независимости в этом голосовании, о своём частном выборе и всё такое. Но мы знаем, что за такого-то кандидата проголосовало, скажем, 18 тысяч человек, а за такого — 42 тысячи человек. Вы понимаете, 42 тысячи человек — это что? Это коллектив. И если этот коллектив, 42 тысячи человек, проголосовал определённым образом, то за этим голосованием воспоследуют какие-то реальные действия. Вот мы сейчас дали нынешнему мэру доверие. И нынешний мэр будет делать то, что он считает нужным. Если бы вы проголосовали за другого, был бы другой мэр, и он бы делал другое.

Вопрос. Несёт ли ответственность тот коллектив, который сделал свой преобладающий выбор? И как он её несёт? Что говорит опытный юрист? Он говорит: у нас ответственность и вину, если эта ответственность привела к неприятностям, всегда несёт конкретный человек. Вот если 100 человек побили витрины, то арестовывают тех, которые подозреваются, делают расследование, ищут того, кто бросил камень, чей камень в действительности разбил витрины. То же самое — нападение на человека, то же самое всё остальное. Потому что этот стоял на шухере, извините за сленг, этот просто стоял, потому что ему было интересно, этот говорил «давай бей», но ничего не делал. То есть юрист говорит: мы не можем обвинять всех. Такой коллективной вины не бывает. Бывают всегда конкретные вины. Вон Нюрнбергский процесс — тоже не всех, а вот этого, этого, этого.

Это сложный вопрос. Вот почему он сложный. Я вам приведу один такой абстрактный пример, конечно, но очень характерный. Это скорее задачка. Вы знаете, наверное, что если все пассажиры судна станут на один борт, судно начнёт крениться и может перевернуться. Если это случится, то судят кого? Капитана. Он отвечает за всё, что происходит на судне. Но произошло следующее. Каждый человек, взойдя на эту палубу, сделал законное действие. Каждый человек имел право свободно и безопасно выйти на любую из обеих палуб. За то, что другие тоже пришли, он не несёт никакой ответственности. Но судно перевернули все они. Понимаете, этот парадокс, который я не берусь разрешать. Я просто хочу вам его сформулировать.

Ещё один пример вам приведу. В 1933 году в Германии была очень кризисная ситуация. Очень плохо жили, жили скверно. Кроме того что было материально очень плохо, ещё были коммунисты и нацисты, национал-социалисты, которые вели между собой острую борьбу. С нападениями на митинги, с этими бандами молодчиков. У одних были одни банды, у других — другие. Очень тяжёлая ситуация была. Проходят нормальные, законные, демократические выборы. Второе место на этих выборах получает человек по фамилии Гитлер. Президент поручает ему, поскольку он руководитель самой большой парламентской партии, возглавить правительство. Законно? Законно.

В течение года, до 1934 года... надо вам сказать, что у Гитлера — я не сразу это понял, мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять, — у Гитлера было два колоссальных примера, уже совершённых. Это российское, большевистское. Представляете, с 1917-го уже прошло больше 10 лет. И он видел, как Сталин с этим справляется. У него Сталин был за образец. И у него был Муссолини. И он видел, какие ошибки были, как надо делать. Поэтому он шёл по накатанному пути. Он разгромил всё, что можно было разгромить. Все демократические институты. Партии запретил, местные советы закрыл, профсоюзы закрыл, людей разогнал. В общем, всё.

К 1934 году, через год, умирает президент, которому было чуть ли не 90 лет. И решается вопрос устроить президентские выборы. Но только недавно прошли парламентские, только недавно всё это прошло. Гитлер говорит: давайте мы сделаем референдум. Референдум о том, нужны ли нам две должности — президент и канцлер. Ну вот сейчас в Германии президент и канцлер — два разных лица. Или, может быть, имеет смысл в такую трудную минуту для Германии объединить две должности в одном лице? У немцев всё честно, они проводят этот референдум. И 38 с лишним миллионов человек, 90% участников референдума говорят: да, мы хотим, чтобы должности объединились. 10% против и меньше тысячи бюллетеней считаются недействительными. Вот вам демократический, честный, свободный, всё как положено, выбор.

После этого Гитлер становится такой фигурой над обществом и может делать с ним всё, что он хочет. И он это делает. И граждане, которые за него голосовали, считают, что они сделали правильный выбор и нашли себе хорошего лидера, который выводит их — на их глазах выводит их — из кризиса. Строят новые дороги. Первые годы там было просто фантастика, до чего быстро они выходили из кризиса. Ну, случилось немножко не так, как они рассчитывали. Я имею в виду 1945 год. Как говорят в Одессе, получилось немножко плохо.

Теперь вопрос. Те 38 миллионов, которые голосовали “за», — они несут ответственность за это? Я развожу два слова. Ответственность и вину. Ответственность — это просто связь действия с его результатом. То есть от того, что ответственность есть, никуда не деться. Они приняли это решение. При том что каждый из них, может быть, не хотел никакой войны. Если бы вы спросили, хотите ли вы воевать, они бы, наверное, сказали нет. Но они сделали выбор, и дальше от них уже не зависело. А вот можно ли говорить об их вине? Это уже вопрос о вине. Понимаете, при чём я беру случай, когда все поступают строго по закону и не желают зла.

То есть я хочу сказать, что в массовом обществе возникают проблемы — а я вам описал, что такое массовое общество, — которых трудно было предвидеть раньше. И юридическая наука сегодня — здесь кто-то из юракадемии есть? нет никого? — юридическая наука просто не готова принять этот вызов, потому что не пришло осознание того, что мы живём в массовом обществе. То, что я вам сейчас говорю, несмотря на очевидность тех примеров, которые я привёл, всё ещё не является всеобщим знанием. Понимаете? И юристы всё ещё думают как бы в старых моделях, они ещё никак не могут понять, что есть вот такой коллективный субъект — не индивидуальный, а коллективный субъект, который принимает решения, имеющие последствия, независимо от того, как бы в отдельности каждый человек повёл себя в этом же самом случае. А будучи частью коллектива, люди начинают вести себя каким-то странным образом. Они… «о, у меня друзья вообще голосуют так-то, я тоже буду так голосовать».

Вот, собственно, всё основное, что я хотел вам сказать. Спасибо вам за внимание.